Человек с Рыжим Псом (ste4kin) wrote,
Человек с Рыжим Псом
ste4kin

Водяной

Водяной
Отрок Николай, 13 годов от роду, весело напевая под нос скабрезные частушки, шел по заросшей лопухами тропинке вдоль небольшой извилистой речушки. За спиной у Николаши висел берестяной кузов на широких лыковых лямках. Кроме того, в шейных ножнах на груди под холщевой рубахой покачивался нож с четырехвершковым кованым клинком. Этот старинный нож скифской работы хитрый малец стащил с утра у отца, пока тот пробовал медовуху с кузнецом Анисимом. Радостное настроение отрока объяснялось просто: сбежав с уроков в церковно-приходской школе, он шел на реку ловить раков. Закон Божий читал в школе противный дьякон Павсикакий, который за каждую провинность норовил стукнуть опального школяра тяжелой березовой ложкой по лбу. С ложкой этой Павсикакий не расставался никогда, даже во сне, вследствие своего грешка чревоугодия и привычки посещать избы нерадивых школяров. И вот сейчас, сбежав с классов, Николаша пребывал на вершине земного блаженства.

Впереди показалось заветное место: там река делала поворот, образуя глубокий омут с водоворотами, а выше омута была отмель, поросшая редкими кувшинками. На эту отмель и любили вылезать из омута раки, как будто кто их выпихивал из черной глубины. Среди деревенских ходили байки, что именно в этом омуте поселился с незапамятных времен водяной - хозяин реки. Дескать, и выпихивает он раков прочь из своей подводной берлоги, потому как для водяного раки, что для человека мандавошки, али похлеще будет. Потому и не баламутили мужики бреднями омут, не кидали в него снасти донные, опасаясь водяного. Говорили еще, что в лунные ночи выползает водяной из омута на берег, на луну посмотреть. Они, водяные, страсть как луну любят лицезреть, да из-под воды плохо видно. Однако пацанята, известно, ничего не боятся, а если боятся, то виду не кажут, друг перед дружкой хорохорясь. Да и не собирался Коленька лезть в омут, хотел раков по отмели подсобрать, а омут-то саженях в двадцати будет.

Выйдя на берег, Коля скинул рубаху и порты, оставшись с кузовом за спиной и ножом на шее. Аккуратно ступая, дабы не спугнуть раков и не взбаламутить воду, побрел по мелководью. За полчаса он собрал где-то с половину кузова, однако хотелось принести полный до краев. "Подойду поближе к омуту, если что, то сбегу", решил Коля и смело двинулся к краю отмели, который отвесно уходил в глубину омута. "Вот еще один, бо-о-ольшой", собирал он раков, приближаясь к краю, "и еще один, а вон на краю сразу три. Подойти? Боязно, все-таки... Вдруг водяной схватит! А ладно, я быстренько!" И он смело двинулся к краю.

Подошел, наклонился за раками, поймал первого. Второй увидел руку и, защищаясь, растопырил клешни. "Эк тебя ухватить-то", в азарте думал мальчик, обходя рака со стороны омута. Увлеченный охотой на непокорного рака он не заметил, как очутился на самом краю омута, уходящего в глубину. Внезапно он оступился, спиной назад упал в омут и сразу ушел с головой под воду. В испуге, суматошно барахтаясь под водой, он пытался выплыть на поверхность. Очень мешал кузов за спиной, полный раков. Коля уже вытащил из ножен отцовский нож, чтобы перерезать лыковые лямки, когда ноги его обвило что-то мягкое и длинное. "Водяной!", в испуге хотел заорать Коля, но только смог булькать под водой, "Все, сейчас утащит. Маманя!" Полоснув по лямкам и освободившись от кузова, который камнем пошел ко дну, он стал полосовать вокруг себя ножом, норовя попасть по тому, что обвило ноги. Но это что-то уворачивалось и упорно тащило его вниз в темную мглу...

Глафира, мать отрока Николая, сидя на завалинке, щипала топором лучину от большого соснового полена. Топор был не совсем острый, скорее даже совсем тупой, по сему работа у крестьянки не спорилась, несмотря на все ее усердие. "И где ж тебя черти носят, ирод окаянный?", бормотала она под нос, поминая своего супруга Трифона, "с обеда уже ускакал медовуху пьянствовать. Нет, чтоб инструмент поточить, али забор поправить. И мальца где-то носит, неведомо где. Поди, опять с дружками сбег на реку". Нащипав лучины, Глафира поправила кокошник, сгребла плоды своих упорных трудов и протопала в избу. В избе пахло свежим хлебом, кислыми щами и солеными огурцами. Близилось время вечерней трапезы, и хозяйка стала накрывать на стол. "Не придете во время, бисово племя, будете холодное хлебать", бормотала она себе под нос, "я еще раз разогревать не буду, чай не графья".

Дверь в избу скрипнула и отворилась. На пороге стоял бледный Николаша, его била крупная дрожь.
- Явился, школяр, небось, опять на реке был? Вот смотри, утащит тебя водяной! - заругалась на сына Глафира.
Тот молчал, бочком продвигаясь в угол хаты.
- Что ты по стенам жмешься, пострел? Садись трапезничать, родителя твоего теперь из кузни за уши не вытянешь, пока штоф дно не покажет.
- Я не хочу... мамо, - с трудом пробормотал белый, как побелка на печи Коля.
- Тю! Ты что, касатик, переучился, али Павсикакий тебе ум березовой своей ложкой повредил?
- Не буду, - мотнул головой малец, - душно что-то у нас, дышать тяжело. На воздух выйду…
Глафира, открыв рот, посмотрела вслед сыну: такого еще не было, чтоб тот отказался от еды. Обычно, набегавшись за день, мальчишка сметал со стола все подчистую.
"Что творится такое с мальцом", - бормотала Глафира, "али заболел?"

С улицы послышалось веселое, разухабистое "Ой мороз, мороз, не морозь меня..." на два голоса. Пение приближалось к Глафириной калитке. Дуэт периодически перемежал лирический мотив иканием и непотребными звуками из глубины организма. Глафира цапнула ухват с дубовой ручкой и вышла на крыльцо. В калитку, не прерывая исполнение вокального шедевра, одновременно пытались войти двое. Один из них был в кожаном фартуке на голое тело и засаленных портах, второй в праздничных лакированных лаптях на босу ногу и длинной вышитой рубахе, расстегнутой до пояса.

- Шел бы ты сразу домой, Анисим, от греха подальше, - постукивая ручкой ухвата по крыльцу, проникновенно молвила Глафира, обращаясь к мужику в кожаном фартуке.
- Молчи баба! Имею я право лепшего сотоварища на пир позвать? - икнул Трифон и высморкался в вышитый подол свой рубахи, - Али нет!?
- Ах, пир у вас? - Глафира взяла на перевес ухват и двинулась на мужиков, - Горой, значит пир!?
- Глафира, постой, не дури. Положи ухват-то, - стал пятиться назад в калитку кузнец.
Ему мешал Трифон, которого вдруг покинули силы, и он повис на шее у кузнеца. В следующий момент Анисим получил ручкой ухвата по уху и выпал за калитку, потом быстро поднялся и, сплюнув в дорожную пыль, побрел восвояси, бросив напоследок:
- Тю, совсем скаженная! Я тебе что горшок, чтоб меня ухватом тыкать?

Трифон умиротворенно посапывал около забора. Мгновение Глафира думала, а не пройтись ли ухватом по ребрам веселого муженька, потом здраво решила, что ему сейчас море по колено. Крякнув, взвалила его себе на спину, как куль картошки и оттащила в сени.
- Тут проспишься, хайло твое пьяное, - нежно укрыла она супруга рогожкой.
Вышла на крыльцо, Колюни нигде видно не было: "Да что ж за день такой!? Один пьяный приполз, второго вообще не видно"
- Ко-о-олька! Ко-о-олька! Где тебя носит!? - заорала она бешенным пароходным гудком.
- Вечер добрый, мадам Глафира,- донеслось из-за калитки, - чем вызван ваш крик, нарушающий хрупкую вечернюю идиллию тишины?

Около калитки стоял Евграф Евграфыч, человек из города, называемый мудреным словом "ахраном". Приезжал он на лето, все время что-то сажал у себя в огороде, посыпал какими-то страхолюдными порошками и поливал зловонными отварами. Когда деревенские мужики как-то раз спросили его что он робит, Евграф Евграфыч разразился длинной лекцией, в которой постоянно мелькало слово "селекция". Что это такое, никто из мужиков не знал, а показывать свою темноту никто не хотел. Потому, понимающе покивав головами, мужики разошлись, почесывая бороды. Больше они Евграф Евграфыча ни о чем не спрашивали.

- Да вот малец куда-то запропал, Евграф Евграфыч, - молвила Глафира, - пришел в избу какой-то странный, белый весь. Трапезничать отказался. Душно, говорит ему в избе...
- А у меня, уважаемая мадам Глафира, горе, - понурилась "ахраном", - кто-то на мой селекционный участок набег сделал. Мне из-за границы семена топинамбура прислали, так кто-то его весь из земли подергал, да на месте и сожрал, аки вурдалак. Пропали результаты трудов праведных. Да, а вашего Коленьку я днем видал, он к омуту шел, ну тому, где, как все думают водяной живет. Эх, пойду-ка я к своим саженцам...

Махнув рукой, Евграф Евграфыч пошел по улице к своей избе.
- Звали,- тихо и хрипло раздалось за спиной Глафиры.
- А? Кто тут? - подскочила она на месте своими всеми семью пудами, потом медленно с опаской оглянулась.
Сзади стоял Коля, правда, уже не белый лицом, а нежно зеленый. Местами на коже проступили струпья. Мальчика сильно трясло в ознобе.
- Хр-эх, - прохрипел мальчик, - дышать мне тяжело.
Глафира, пятясь, смотрела в зеленое лицо сына:
- Свят, свят, свят. Ты на омуте был?
- Был, кха-кха, не ругайтесь. Утоп он...
- Трифон!!!! - завопила Глафира так, что задрожали стекла в избе, и по всей деревне притихли лающие до этого собаки.

Ошалевший от звукового удара и враз протрезвевший Трифон выскочил на крыльцо:
- Что тут!? Пожар, горим!?
- Он... омут... зеленеет... водяной... утащил... вселился... свят, свят… дышать не может - бормотала Глафира, тыча перстом в Колю.
Тут и Трифон разглядел странный цвет Коленьки и струпья на лице.
- Надо к дьяку его тащить, пусть святой водой окропит, - бормотал он, - вон видишь, зеленеет и чешуя сейчас пробиваться начнет, аки у голавля!
Вдвоем они скрутили хрипящего зеленого Колю, замотали его в тулуп и рысцой понеслись к дьяку Павсикакию.

Дьякон Павсикакий пребывал в состоянии приятной истомы после употребления вовнутрь организма молочного поросенка с хреном, сдобренного кувшинчиком ядреной бражки. Он сидел в деревянном кресле за столом, на котором стояла миска со сливами и кружка медовухи. Бормоча под нос "пить или не пить, вот в чем вопрос", дьякон размышлял, стоит ли воздать должное десерту сейчас или лучше отложить это приятное дело на некоторое время. Тут снаружи раздались голоса и топот нескольких пар ног, а потом кто-то неистово заколотил в заложенную на железный крюк дверь. Судя по всему, колотили не только кулаками, но и другими частями организма.

- Кого там нелегкая, на ночь, глядя, принесла? - гаркнул Павсикакий в сторону двери.
- Спаситель, не оставь овцу заблудшую без помощи Божьей, - заскулили из-за двери.
"Мда, вот и ответ на вопрос о десерте", подумал дьякон и пошел отворять дверь в избу.
Открыв дверь, Павсикакий обозрел странную картину: перед ним стояла Глафира, мать нерадивого школяра Кольки, который сегодня прогулял занятия, за ней мялся ее муж Трифон с чем-то завернутым в тулуп на руках.
- Кормилец, спа-а-аси, - бухнулась в ноги дьякону Глафира, - горе-то какое у на-а-ас, - Сынок единственный, кровиночка!
- Да балбес ваш сынок, - рыгнул хреном от поросенка Павсикакий, - как есть балбес. Опять в школе не было, на реку, наверное, бегал, ух плачет по его лбу моя ложка!
- Так то-то и оно,- выла с полу Глафира, - что на реку-у-у... На омут его понесло, к водяному...
- Басни это все, - фыркнул дьякон, - про водяных, про домовых, да леших.
- А вот и не басни, спаситель, - поднялась с колен Глафира, - Трифон, что соляным столбом стоишь, ну-ка давай, показывай!

Трифон шагнул в избу и развернул на лавке тулуп, освобождая содержимое. Павсикакий с интересом заглянул через его плечо, по-видимому, ожидая подношений от родителей за нерадивость их чада. В следующий момент дьякон, как стоял, прыгнул с места спиной назад, да так, что перемахнул стол и приземлился копчиком на подлокотник кресла. Из тулупа на него смотрел уже совершенно зеленый хрипящий Коля с похожими на чешую язвами на лице.
- Изыди! Господи сохрани и помилуй! Отче наш! - путаясь в молитвах, заголосил Павсикакий, - Что это!?
- Водяной в него вселился, спаситель, на омуте он был, его Евграф Евграфыч видел, - сказала Глафира, - а что там было неведомо, только весь белый домой пришел, а потом исчез и сейчас вот такой зеленый появился. Ты уж давай окропи его водой святой, и все такое. Изгони из него водяного.
- Оно, конечно, можно, - пробормотал дьякон, до сей поры ни разу не изгонявший бесов и слабо представлявший, как это надо делать.

Тем не менее, он окропил отрока святой водой, прочитал молитвы, которые знал, вообще старался, как умел. Результат был нулевой...
- В монастырь надо его везти, - выдохнул дьякон, не преуспев в изгнании водяного, - там любое колдунство братия снимут. Давай, Трифон, готовь телегу. Если ночь все переживем, то с рассвета двинем.
Вдруг в дверь постучали, потом она отворилась, и в горницу зашел Евграф Евграфыч:
- Я что хотел с вами обсудить, святой отец...
- Как хорошо, что вы зашли, - снова заголосила Глафира, - вы человек городской, образованный. Беда у нас, в Коленьку водяной вселился, вот уже собрались в монастырь везти, отец Павсикакий сам беса изгнать не может...
Евграф Евграфыч заглянул в недра тулупа, крякнул, но не отскочил:
- Мда... Дело-то вроде ясное. Сейчас буду, - и вышел за дверь.
Глафира, Трифон и Павсикакий непонимающе переглядывались минут десять, пока Евграф Евграфыч отсутствовал.

Опять скрипнула дверь, "ахраном" вернулся. Подошел к Коленьке, достал у себя из кармана какую-то склянку с мутноватой жидкостью и влил ее зеленому отроку в рот. Тот закашлялся, но проглотил. Через пять минут мальчик крепко спал.
- А теперь пусть спит тут, незачем его тащить домой, - сказал Евграф Евграфыч.
- А он ночью нас за собой не утащит к своему хозяину в омут? - опасливо поинтересовался дьякон, - я лучше на сеновал пойду, что-то в горнице жарко. А вы, дети мои, располагайтесь тут. Ну, утро вечера мудренее.
- Евграф Евграфыч, так ты изгнал беса-то? - спросили Трифон и Глафира в один голос, когда за Павсикакием закрылась дверь.
- Утром посмотрим, а пока спать можно спокойно, - сказал Евграф Евграфыч, - до утра все будет тихо, как доктор вам заявляю.

С первыми петухами Глафира открыла глаза и сразу посмотрела на лавку, где вчера лежал Николаша. На лавке лежал только тулуп, мальчонки ни на лавке, ни в избе не было.
- Узва-а-ал! Узва-а-ал его клятый водяной к себе, - заголосила Глафира, - Евграф Евграфыч, не помогло твое лечение! Кровиночка моя единственная сгинула!
- Тише ты, дура! - раздалось с порога, - вон твой Коля на крыльце сидит, в носу ковыряет.
Евграф Евграфыч в первый раз изменил своим деликатным городским манерам, ибо за сутки постоянно вопящая баба довела его нервное здоровье до крайнего предела.
Коля действительно сидел на крыльце, причем вид имел белый, а не зеленый. Да и дышал он вполне нормально.

- Ну, а теперь, друг мой ситный, - ласково обратился к мальчику Евграф Евграфыч, - расскажи, за каким чертом тебе понадобилось, есть мой топинамбур? Ну, то, что ты мои труды послал коту под хвост, это мы еще обсудим с твоими родителями. А ты в свои 13 лет не задумывался, что не все можно в рот тянуть?
- Я попробовать хотел, - пробормотал, потупясь, Коля, - ребята говорили, что вы грушу земляную растите, вот мне и стало интересно какая она на вкус...
- Ну, ты право обормот первостатейный, - хлопнул себя по коленке Евграф Евграфыч, - да ты от аллергической реакции на незнакомый овощ чуть в райские кущи не отбыл.
- Ах ты, проходимец, на чужой огород залез, - налетела с подзатыльниками на сына Глафира, - и на реке был? Погоди, а по что ты меня пугал? "Утонул он..." говорил, ну!?
- Мамо, не бейте, - заскулил Коля, - я за раками ходил, потом оступился и в омут упал. Меня что-то за ноги схватило и вниз. Кузов ваш любимый берестяной утопил, когда лямки под водой обрезал. Потом от водяного, который меня руками за ноги держал, ножом отбивался. Потом я нож обронил, а он меня отпустил.

- Это какой, такой нож, - недобро поинтересовался Трифон, снимая с себя плетеный поясок, которым была подпоясана его вышитая рубаха, - ну-ка, ну-ка?
- Папаня! Бес попутал, я достану, - завопил уже совершенной перепуганный Коленька, - он сам выпал, а я думал, возьму, да на место положу, никто и не увидит...
- Я те дам, не увидит! - замахнулся на него поясом Трифон, - я те дам, достану. Да ты на задницу у меня неделю не сядешь!
Коля подскочил с крыльца и задал такого стрекача, что только босые пятки засверкали вдоль по улице. За ним тяжелыми прыжками бежал Трифон, отдуваясь с похмелья. Сзади за ними семенила причитающая Глафира в збитом набок кокошнике.
- Вот чудные крестьянские дети, - вышел из-за угла избы дьякон Павсикакий, - всех на уши поставят. Слышал я все...
Потом он присел на крыльцо рядом с Евграф Евграфычем и задумался. Минут десять они сидели молча. Потом дьякон заворочался и, глядя в землю, спросил:
- Вот ты умный, Евграф Евграфыч, скажи мне, а кто парнишку в омуте за ноги схватил?
Евграф Евграфыч поднял глаза на Павсикакия и произнес хмуро:
- Есть многое на свете, друг Гораций, того, что и не снилось нашим мудрецам!

Утро было теплое и прозрачное, легкий туман разлился слоистой дымкой над известным омутом. В кустах, напротив входа с отмели в омут ворочался кто-то большой и косматый. Потом этот кто-то спустился к воде и стал шарить около берега. Нашарил толстую веревку и стал вытягивать на берег сеть. Лесник Мефодий тоже не верил в байки про водяного, потому и решил поставить сеть в омут, где никто не ловил, а значит, рыбы тут должно было быть видимо-невидимо. Сеть шла на удивление легко, хотя была хорошо забита рыбой. Причина такого облегчения снасти стала известна через пару метров сети: снасть была буквально исполосована чем-то острым. Верхняя толстая бечева с берестяными поплавками была изрублена в лапшу, да и полотно на протяжении нескольких метров перестало быть полотном.
- Тьфу ты, мать твою ети, речной дьявол, - сплюнул в воду Мефодий, - ведь говорили, что тут дело нечисто. Такую сеть испоганил не за грош, три целковых уплатил за нее лодочнику!
Мефодий злобно швырнул остатки сети оземь и потряс кулаком в сторону омута:
- Ну, водяной, погодь у меня!
Спокойная доселе поверхность омута забурлила...

(с) ste4kin 12.10.2006
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 107 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →